Главная » Статьи » Статьи Алексея Степановича Хомякова |
В первом номере "Московского сборника" напечатана статья Ивана Васильевича Киреевского о просвещении западном и русском. Говорить о ее достоинствах, о стройности и логической строгости, о широком ее объеме и о глубине взгляда, о счастливых выражениях мысли, часто весьма отвлеченной, и так далее было бы неуместно в сборнике, которому эта статья служит украшением, и неприлично для меня по личным отношениям моим к автору. Но позволено мне и не неприлично даже в "Московском сборнике" сказать, что эта статья имеет неоспоримое достоинство современности. Главною ее задачею поставлен вопрос о том до сих пор неисходном смущении, в котором находится мыслящая Европа, и о причинах его. Существование самого факта не подлежит сомнению: он в разных формах высказывается везде и признается всеми, но западным писателям не удалось еще и, кажется, не удастся уяснить его причины и дорыться до его корня. Все созданы одними и теми же обстоятельствами историческими, все увлечены одним и тем же потоком, все больны одною и тою же болезнью. Понять и оценить эти обстоятельства, рассмотреть исток и направление потока, узнать симптомы и причины болезни может только человек, непричастный той жизни, которую он должен рассматривать, способный строго взглянуть на самые блестящие явления ее, произнести, если должно, обвинительный приговор над ее лучшими словами, наконец, человек, приносящий разум человеческий, не подкупленный ни любовью, ни враждою к суждению об одном из местных и временных проявлений того же человеческого разума. В этом отношении русский имеет неоспоримые преимущества перед всеми европейцами, и если кому-нибудь из наших соотечественников удастся подвиг и труд такой оценки, его заслуга будет велика не только для нас, более или менее смущаемых общим смущением европейской мысли, но и для самого развития и уяснения духовной жизни западных народов. Он заплатит им весь долг нашей благодарности, отдавая общую и многообъемлющую истину за то множество частных познаний, которыми мы от них попользовались. В этой надежде нет ни пристрастия, ни хвастливости. Ибо если справедливо, что самый закон мысли и жизни на Западе ложен вследствие односторонности своих основ, тот западный мыслитель, который захотел бы эту односторонность обличить и восполнить, должен бы был выйти из самой области умственной, в которой вырос и живет, и почерпнуть восполняющую истину из другой области, ему чуждой. Такое дело, если оно даже возможно, требовало бы необычайного гения и еще более необычайной воли; в человеке же, живущем и воспитанном в иной умственной области и под иным законом, оно потребует только беспристрастного мышления и добросовестного анализа. Такова причина, почему уже с лишком за десять лет назад, когда вся Европа в каком-то восторженном опьянении кипела надеждами и благоговела пред своим собственным величием, у нас уже слышались обличительные голоса, тогда встречаемые самодовольною насмешкою, теперь оправданные историей и жизнью народов. За всем тем, дело возможное не есть еще дело совсем легкое. Статья господина Киреевского, определяя задачу и отчасти уясняя ее, приготовляет, может быть, ее разрешение, но не имеет и не может иметь притязания разрешить ее вполне. Полезная и, можно сказать, необходимая по своей современности, она имеет еще то великое достоинство, что содержит запрос на мышление. Излагая мысли, которые она пробудила во мне, надеюсь, что они могут оказаться небесполезными для других, точно так же, как сам надеюсь получить пользу от всякого добросовестного возражения или разбора: ибо общение слова, мысли и чувства есть не только дело великой важности, но едва ли не лучшее достояние человека на земле. Самый же вопрос, поставленный господином Киреевским, очень важен, и действительно "оттого, как он разрешается в умах наших, зависит не только господствующее направление нашей литературы, но, может быть, и направление всей нашей умственной деятельности, и смысл нашей частной жизни, и характер общежительных отношений". Общий вывод из статьи И.В.К. сделан им самим: "Раздвоение и рассудочность суть последним выражением западноевропейской образованности, цельность и разумность - выражением древнерусской образованности". Анализ западноевропейского мира строг, но он выражен без страсти, не содержит в себе ничего произвольного и основан на собственных показаниях современного нам европейского общества и европейского человека. Колебания общественные и шаткость государств, признающих более или менее насильственные перевороты законным путем своего развития, бессилие и безнравственность быта частного и семейного, не имеющего внутренних нравственных основ, и безнадежность философствующей мысли, обличающей свою собственную односторонность, - таковы данные, которые автор подвергает своему разбору. Он определяет односторонность их характера и признает (в чем согласится с ним всякий читатель, сколько-нибудь знакомый с законом истории), что все современные отношения истекают, как логически необходимые последствия, из древнейших исторических данных, лежащих в самом корне западноевропейского мира. Приговор же над ними предоставляет он им самим. Так и следует: таков путь науки, вполне разумной и беспристрастной. Она, разбирая какую бы то ни было систему мысли или жизни, не должна вносить в суждение начал внешних и не признаваемых этою системою, но должна судить ее только ее собственным разладом и противоречиями. Приговор заключается в следующих словах: "Западная философия теперь находится в том положении, что ни далее идти по своему отвлеченно-рациональному пути она уже не может, ибо сознала односторонность отвлеченной рациональности, ни проложить себе новую дорогу не в состоянии, ибо вся сила его заключалась в развитии именно этой отвлеченной рациональности..."; "Не мыслители западные убедились в односторонности логического разума, но сам логический разум Европы, достигнув высшей степени своего развития, дошел до сознания своей ограниченности". И этот вывод обнимает жизнь Европы во всех ее бытовых, общественных и мысленных отправлениях. Неужели таков вывод истории? И для этого ли вывода жили и трудились десятки поколений, передавая друг другу плод тяжких своих трудов до нынешнего дня? Для него ли боролись и сражались миллионы людей, передававшие преемственно друг другу верования и убеждения, приобретенные или спасенные потом, кровью и пожертвованием всего, что дорого земному человеку? И к нему ли вели блеск искусства, свет науки и бесконечное напряжение деятельности и мысли человека? А если так, то к чему же вся эта печальная насмешка истории? К чему все бесполезные усилия разума? К чему вся эта скорбная жизнь человечества, которая, через бесконечный ряд страданий, при свете каких-то обманчивых лучей, всегда принимаемых за лучи истины, доходит до безысходного и безотрадного мрака? Все это к одному, к весьма малому по иным, к несказанно великому по другим: к тому, чтобы человек, признав ложью ложь, долго слывшую истиною, мог прийти в разум истины действительной. Поле духовное должно было быть очищено. Древний мир завещал новому великолепный обман римского просвещения, и новый мир принял его с радостью, с гордым самодовольством, с твердою и всем жертвующей верою, смешал его с христианством, внедрил его в свою жизнь и в свою душу, и тысячи лет было мало, чтобы обличить его, но он обличен, он сознан или уже весьма близко время полного его сознания; прежние призраки рассеяны логикою рассудка. Но первое торжество рассудка было исполнено самоупоения. "Страшные, кровавые опыты не пугали западного человека, огромные неудачи не охлаждали его надежды, частные страдания налагали только венец мученичества на его ослепленную голову; может быть, целая вечность неудачных попыток могла бы только утомить, но не могла бы разочаровать его самоуверенности, если бы тот же самый отвлеченный разум, на который он надеялся, силою собственного развития не дошел до сознания своей ограниченной односторонности". Таким образом, закон, скрытый в факте и сперва обольстительный, развиваясь постепенно в исторической последовательности, выступил окончательно в сознание и получил приговор свой перед человеческим разумом. Это было делом философского мышления. Святой Климент Александрийский, защищая изучение философии, говорит: "Иное идет от Бога непосредственно, иное посредственно. К последнему разряду принадлежит философия; но не знаю, не должно ли сказать, что она непосредственно шла от воли Божией; ибо как евреев воспитал Закон, так эллинов воспитала философия о Христе". Да будет позволено и нам повторить эти слова учителя Церкви, бывшего светилом первых веков христианства, и поверить ему, когда он говорит, что это учение принял он от своего великого учителя Пантена, который в таких важных вещах имел обычай высказывать не свое мнение, но то, что получил от ближайших преемников апостольских. И теперь великое дело совершено философией. Рационализм, скрытый в латинстве, резко выдавшийся в протестантстве, окончательно выступил и погиб от своей собственной силы в философии, очищая таким образом место в душе и разуме человека для более полной и святой Веры, переданной нам от самого начала христианского учения, как чистое золото, не боящееся ни опыта веков, ни искушений пытливого анализа*. (* Имя святого Климента Александрийского и его мнение о науке приводят невольно на память сокровища науки, некогда собранные в Александрии, и приговор, произнесенный над ними Омаром или, по крайней мере, приписываемый Омару: "Если книги в александрийской библиотеке содержат то же, что Коран, то они не нужны, а если что иное, то вредны. Сжечь".) Я слышал, что упрекают И.В. Киреевского в том, что он не обратил должного внимания на стихию германскую, вошедшую в племенной и духовный состав Западной Европы, и на значение вольного действия личностей, двигавших ее историей. Эти упреки несправедливы при всей их кажущейся правде. В специальной истории все эти стихии имеют полное право на внимание и на изучение, но они должны быть оставлены в стороне, когда дело идет об общем выводе из умственного развития всего Запада и о его общей характеристике. Можно бы доказать, что раздвоенность уже вошла в быт германский еще прежде завоевания Западной империи вследствие беспрестанного столкновения с нею и привычки германцев наниматься на многолетнюю службу в самых далеких ее областях. Можно бы доказать, что внутренняя раздвоенность западного мира была усилена германским завоеванием не только вследствие отношений завоеванных к завоевателям, но еще и вследствие грубой безнравственности победительного племени; но все это было бы бесполезно для автора статьи о западной образованности, точно так же, как и характеристика исторических личностей. Его задача состояла в рассмотрении общего строя целой умственной истории Запада, и при этом пропадают частные личности, сильные волновать, но никогда не сильные изменить общее развитие начала, лежащего в самом корне общества, точно так же, как исчезают все частные и сравнительно мелкие начала, всегда подчиняющиеся поневоле всесокрушающей силе начала общего, облеченного в религиозную святость. Если в самом религиозном начале Запада, то есть в слиянии односторонне понятого христианства с одностороннею образованностью, скрывался неизбежный рационализм (а в том нет никакого сомнения), все прочие начала должны были ранее или позже покориться ему, ибо таково свойство того логического механизма, того "самодвижущегося ножа", который называется рационализмом, что, будучи раз допущен в сердцевину человеческого мышления и в высшую область его духовных помыслов, он должен по необходимости подрезать и сокрушить все живое и безусловное, всю, так сказать, органическую растительность души, и оставить около себя только безотрадную пустыню. "Главная особенность умственного характера Рима, - как сказано в статье, - должна была отразиться и в умственной особенности Запада. Но если мы захотим эту господствующую особенность римского образования выразить одною общею формулой, то не ошибемся, кажется, если скажем, что отличительный склад римского ума заключался в том именно, что в нем наружная рассудочность брала перевес над внутреннею сущностью вещей". Это неоспоримо. Но этот склад ума, будучи преобладающим и определяя всю область римской мысли, должен был выразиться в характере и внутреннем смысле религии. Действительно, он и выразился. Олимп греческий и Пантеон римский считаются вообще явлениями параллельными или, лучше сказать, тождественными друг с другом. Богов своих римляне и эллины считали одними и теми же мифологическими лицами, несмотря на разницу имен, и это мнение, может быть, отчасти основано на исторической истине, но склад народного ума наложил свою печать на своих богов, и Олимп греческий не имел действительно ничего общего с Пантеоном римским. Эллин поклонялся красоте и впоследствии знанию. Римлянин поклонялся идее правды, не той внутренней правды, которая бьет живым ключом в душе, освящая и возвышая ее, а правды внешней, которая довольствуется освящением и охранением условных и случайных отношений между людьми. Неуместно было бы здесь излагать тот исторический процесс, которым были созданы эти две религии. Одна была и оставалась навсегда личною, другая была по своей сущности общественною. Идею внешней правды символизировал римлянин в своих богах, но он ее осуществлял на земле. Внешняя правда в человеке отдельном не осуществляется: она стремилась осуществиться в обществе и выразилась в Вечном Риме*. (* Очень знаменательны весьма нередкие надписи, подобные следующей, найденной на древнем алтаре в Англии: "Genio loci, Fortunae reduci, Romae aeternae et Fato bono".) Было время, когда римлянин еще не понимал всей внешности закона, которому поклонялся, той правды, которая была его божеством: он считал ее правдою безусловною. Его образумила история на холмах Филиппийских, и он сказал: "Добродетель, ты пустое слово", точно так же, как эллинский скептицизм немного позднее спросил: "Что такое истина?" у явившейся Истины. С тех пор римлянин сознал всю внешность правды, к которой стремился, и ревностно старался осуществить ее в своем праве и Риме - сосуде и создании этого права. Осуществленная внешняя правда стала выше ее отвлеченного символа - Пантеона богов, и единственною религиею римлянина. Тот только был его бог, кому Рим позволял, и тот был, без сомнения, бог, кого Рим признавал. Вера оставалась только в Рим и в его право. Не перед алтарями сомнительного Юпитера или Минервы (богов по милости Рима) лилась кровь мучеников, но перед алтарем несомненного бога, Вечного Рима; и Рим этот был не город, утративший свое царственное величие, как скоро Нерва Траян покончил ряд кесарей и стал царствовать в провинциях и в мире легионов, но вся область римского права. Значение Августа, лже-Неронов при Веспасиане и Траяна еще не понято историческою критикою, но распространяться о нем здесь не нужно. Город Рим, почти забытый римлянами, продолжал быть чем-то, облеченным в величие неземное для германского дикаря, которого он так долго страшил, угнетал и развращал; а житель самой империи сосредоточил свое обожание в идее внешней правды, осуществленной в римском праве и олицетворенной в римском государстве. Западная империя пала. Христианство, овладевшее еще прежде областью древнего мира, устояло и возвысилось с силою над его развалинами, покоряя германцев-победителей, но человеческое зло и человеческая односторонность примешались к полноте и совершенству дара Божия. Формальность и рационализм, преобладающие начала римского образования, выразились, как уже сказано, в юридическом стремлении всей римской жизни и в возведении политического общества до высшего, божественного значения. Образованность, истекающая из этих направлений, была единственно общественною, тогда как образованность эллинская была личною в высшей степени. Эллинизованный египтянин и сириец были увлечены силою, красотою, а иногда и соблазном мысли, в мир эллинского просвещения, от которого едва отстоялись духовное вдохновение и богоблагословенный меч Маккавеев. Побежденные железным строем римских легионов испанец, галл, британец* (* Cansidici Britanni. Римское право преподавалось даже при саксонцах в VIII веке.) были втиснуты силою в железные формы административного просвещения римского. Личная мысль осталась без жизни и силы, приняв в себя только стремление к юридическим формулам, и раннее падение Западной империи было последствием умственного усыпления ее жителей. Правда, и на Западе христианство возвысило душу человека, облагородило его помыслы, отчасти победило его порочные склонности, но прежняя образованность наложила печать своей особенности на его умственное развитие. Прекрасно изложил господирн Киреевский различные направления областей, составлявших Империю уже в эпоху христианскую: Рима, Эллады, эллинизованной Сирии и эллинизованного Египта. Прекрасно заметил он разницу в характерах их духовных деятелей и в самом характере ересей, возникших из воздействия прежних местных образованностей на учение Церкви. Риму приписывает он весьма справедливо "практическую деятельность и логическое сцепление понятий"; прибавить можно: и истекающее из них стремление к определениям юридическим. Юрист проглядывает постоянно сквозь строгую догматику мощного Тертуллиана о грехах, искупаемых и неискупных; юрист слышится в тонкой диалектике Августина, спорит ли он с Пелагием или созидает образ богоправимого мира. Скудный великими церковными мыслителями, Запад был счастливо беден ересями, но между тем как все ереси Востока обращены к вопросам о сущности Бога и человека, пелагианизм и адопцианизм обращаются к вопросам о правах воли человеческой и о правах самого человека в отношении к Божеству. Различия умственного склада удерживаются во всех подробностях. Но эти различия областные, как говорит автор статьи, "не только не мешали истинному направлению духа, но еще увеличивали многостороннее богатство его проявлений; а во времена испытаний, когда для частных церквей предстоял решительный выбор - или отторгнуться от Церкви Вселенской, или пожертвовать своим частным мнением (отказавшись от ереси, возникшей из особенности местного просвещений), Господь спасал Свои церкви единодушием всего православного мира". Невидимым, но всемогущим орудием спасения была сила христианской любви, которая связывала всех, и смирение христианской любви, которое укрощало всякую личность. Когда Рим отпал от своих восточных братий, односторонность его умственного склада и его образованности стала выступать беспрепятственно во всех направлениях. В III веке азийские церкви могли в вопросе о пасхальном праздновании изменить обрядовое предание, полученное ими от святого апостола Иоанна Богослова, для того чтобы полнее сохранить высшее предание о христианской любви, завещанное преимущественно тем же боговдохновенным учителем, но это чувство недоступно для формального определения. Оно не могло быть принято в основу нового единства западного; самый же закон любви уже при отпадении был нарушен самонадеянностью общин, изменивших древний вселенский Символ. Новой опоры надобно было искать для нового отдельного мира. Ее нашли в общем уважении к городу Риму и в том чувстве благоговения перед ним, которое германец-завоеватель передал, как политическое наследство, своим потомкам. Рим сделался центром вещественным и историческим, по необходимости развивающим свои исконные начала. Папа должен был облечься в непогрешимость по делам веры. Обоготворение политического общества, истинная сущность римской образованности, было так тесно связано с нею, что западный человек не мог понять самой Церкви на земле иначе, как в государственной форме. Ее единство должно было быть принудительным, и родилась инквизиция с ее судом над совестью и с казнью за неверие. Епископ римский должен был домогаться власти светской, и он достиг ее. Он должен был стремиться к праву безусловного и бесспорного суда над всею Церковью, и это право было за ним признано, и область этого права получила название Всехристианства (tota Christianitas), так же как прежняя область римского права называлась Римом. Ее государственное единство требовало общего государственного языка, и латинский язык по необходимости получил это значение, которого не могли у него оспаривать безобразные говоры новостроящихся языков Запада. Государство должно было выступить в мире политическом с силою вещественного оружия, Всехристианство взялось за меч, и Папа сделался главою нестройного народного ополчения Крестовых походов, из которого последовательно возникли сперва ордена монашествующих рыцарей, постоянное церковное войско, а потом, когда меч был исторгнут из рук римского правителя, орден иезуитов, который (по словам одного из лучших наших поэтов и остроумнейших мыслителей) есть не что иное, как западный католицизм в боевом строю*. (* "Le Catholicisme a l'etat militant". Выражение Ф.И. Тютчева.) Так развивалась внешняя история Западной Церкви, определяя собою развитие самого общества, частного быта, науки политической и богословской и пересозидая мало-помалу в форму условную и одностороннюю мысль и душу человека. Я счел небесполезным сказать несколько слов о том влиянии, которое имело на ход ума человеческого преобладание понятия о внешней правде и обоготворение политического общества, переданные Римом новым народам Западной Европы, потому что И.В. Киреевский коснулся его только мимоходом, не обратив, быть может, достаточного внимания на него. Оценка этого влияния необходима для полного разумения римской стихии в средневековой и новой истории. Между тем как предание римской государственности созидало внешнюю и видимую форму римско-церковного общества, юридическая стихия старалась всю его внутреннюю жизнь подвести под законы правомерности гражданской, назначая круг действия отдельного для каждой душевной силы, определяя, так сказать, вес и меру каждого проступка, вес и меру каждой мнимой заслуги человечества, и составляло, если можно так выразиться, какую-то таблицу счетоводства между Богом и Его творением, непонятную для нас, сынов Церкви Православной. В то же время рациональное начало, скрытое в односторонности понятий юридических, выступало смелее в той многовековой диалектической игре, которую называют схоластикою и в которой детская вера в ученый авторитет, весьма плохо понятый, соединяясь с детскою самоуверенностью, пыталась разрешить неразрешимую задачу. Эта задача состояла в том, чтобы "не только связать понятия богословские в разумную систему, но и подложить под них рассудочно-метафизическое основание". Правда, и в самой схоластике рационализм был еще окован, но когда не было ни одного схоласта, "который бы не пытался свое убеждение о бытие Божием поставить на острие какого-нибудь искусно выточенного силлогизма" и, следовательно, утвердить веру на шаткости скрытого неверия - разум мог уже предвидеть неизбежную цель, к которой стремились западное мышление и западная жизнь, несмотря на кажущуюся энергию начала религиозного. Действительно же эта энергия была не силою истинною, но страстною напряженностью. Я думаю, что многие, может быть, даже большая часть моих читателей не согласятся с этим последним мнением, но думаю также, что это потому только, что еще не совсем наступило время для беспристрастной оценки всех проявлений западного мира в средневековую и новую эпоху. Обаяние еще не миновалось. Трудно нам признаться, что безусловно прекрасное и гармоническое не могло возникнуть из начал односторонности и раздвоения. Быть может, многие сознаются, что зародыши смерти лежали в основе западной жизни и что они действительно обличены в его всеобъемлющем и всегубительном рационализме, но, глядя на великолепные создания средневекового зодчества, на каменные кружева его воздушных башен, на таинственный сумрак его стрельчатых сводов, прорезанный, испещренный цветными лучами его расписных стекол, редкий еще сознается, что есть глубокий разлад в духовной основе этого мятежного художества. Редкий почувствует, что эти чудные громады, стремящиеся оторваться от земли и победить законы тяжести силою какого-то данного им растительного порыва, созданы и запечатлены внутреннею тревогою страстной и раздвоенной души и передают зрителю своему ту же самую страстную и мрачную тревогу, которая высказалась в их рукосозданной поэзии. Рационализм и формальность римской образованности приносили свои плоды, и новый прилив науки от упавшей Византии не только не изменил их характера, но, обогатив мысль множеством знаний, не подведенных ни под какую разумную систему, ускорил разложение начал, уже готовых к разложению. Южная Европа и земли, по преимуществу романские, были так глубоко поражены своею внутреннею язвою, что падение западного мира казалось весьма близким. Можно было бы подумать, что книга "De tribus impostoribus", приписываемая гениальному воспитаннику Папы Иннокентия III, императору Фридриху II (явление и странное, и, так сказать, преждевременное), сделалось общим исповеданием разгоревшегося скептицизма, которого центром был двор духовного владыки всего Запада. В это время явилось германское протестантство, и оно явилось как противодействие не только той обрядности и государственной формальности, которые губили всякое христианское начало в недрах западного католицизма, но еще более тому насмешливому безнравственному неверию, которое составляло резкий и преобладающий характер романского просвещения в начале XVI века. Неверие было в искусстве, принявшем вполне языческое направление; неверие в науке, сознавшей непримиримость двух начал, соединенных в схоластике, но не сознавшей еще мертвенности рационализма; неверие в политике, которой пророком и законодателем был Макиавель; неверие в обществе и всей его жизни, не признающей никаких законов, кроме личной выгоды и страсти. Голос предания, заковавшегося в мертвую формальность, утратил всякое значение; голос Божий в Писании замолк в монополии папского двора. Христианской Европе грозила, по-видимому, та же участь, которая постигла просвещение древнего мира. Тогда из недр католицизма восстало протестантство. Народы германские, в которые римская образованность проникла не так глубоко, как в области, бывшие некогда римскими, сделали временный отпор начавшемуся разложению западного мира. Проснулась надежда основать убеждения человека на началах высших, чем рационализм и юридическая формальность; проснулась надежда найти спасение в том духовном мире, который Создателем положен в основу обновленному человечеству. Очистительным громом прогремели над европейским Западом торжественные звуки Слова Божия, почти умолкнувшие в продолжение более чем столетия; порыв пламенной веры и деятельной любви оживил все нравственные силы. Свежее и бодрое протестантство, полное юных мечтаний и какой-то строгой поэзии, облагородило личность человека и влило новую кровь даже в истощенные жилы одряхлевшего латинства. Нестройное разложение остановилось, но ненадолго. Самое протестантство было плодом рационального направления. Его формы, его строго логический ход были торжеством рационализма, выступавшего вперед явно и сознательно из римского учения, в котором он заключался бессознательно и тайно. Его подвиг сделался яснее, последовательнее и строже. Скоро разорваны были пеленки, в которых еще скрывалось его детство, и Фейербахи нашего времени начали свою разрушительную работу в лице Цвинглиев и Карлштатов XVI века. Это поняли уже первые римские противники протестантства: они сказали правду в своих полемических сочинениях, но они не сознали и сознать не могли, что односторонняя рассудочность реформаторов была не что иное, как развитие начала, завещанного Римом и взращенного папством. В науку духовную протестанты не внесли ничего нового и живого; это было невозможно. Они не восстановили и, вследствие своего умственного воспитания, не могли восстановить той цельности и полноты, которые составляют сущность христианства и которые утрачены были на Западе с самого времени его отпадения. Они приняли всю односторонность мысли, которую застали преобладающею и властвующею; они приняли все ее определения, отрицая только приложения определений, ими же допущенных; и, разорвав поневоле цепь предания, они наложили на искусственное здание своих новых исповеданий неизгладимую печать юридического утилитарства или рассудочной полезности, возведенной в закон всего духовного мира. Последствия были неизбежны. Постепенность мыслительного движения от самой реформы до наших дней и до Гегеля (гениального довершителя отвлеченно-рассудочной философии) высказана так бесстрастно и отчетливо в статье господина Киреевского, что, кажется, в этом отношении отрицать ее невозможно и что-либо прибавлять было бы бесполезно. Итак, западная мысль совершила свой путь вследствие необходимого и логического развития своих начал. Односторонняя рассудочность уличила себя в бессилии и бесплодности. История ее движения подчинена законам строгой логики. Временные неправильности в этом движении (как, например, гордо созерцательный мистицизм первых францисканцев или страстный мистицизм некоторых отдельных школ и некоторых нервно-восторженных лиц) не могли изменить ее правильного хода. Основанием всего движения были односторонняя рассудочность и раздвоенность просветительного начала и совершенно соответствующая им раздвоенность общественной стихии, составленной из завоевателей и завоеванных. Не без глубокого чувства душевной радости, не без искреннего и сердечного благодарения Тому, от Кого всякая милость и всякое благо, можем мы сказать себе, что мы не принадлежим по древним своим духовным началам этому самоосужденному миру, и это мы можем сказать, отдавая вполне справедливую дань удивления его великим явлениям историческим, и художественным, и научным, будь это Гильдебрант и Готфрид, или Лютер и Густав Адольф, или творец Сикстинской Мадонны, или строитель Кельнского собора, или Кант, или Гегель, довершители рассудочной философии. Добросовестные ли и ослепленные, действовавшие с любовью; ясновидящие ли и раздраженные сознанным противоречием безысходных своих задач; высокие ли тем нравственным величием, которое сохраняли они, несмотря на неполноту принятого ими закона, или могучие мыслительною силою, несмотря на ложность исходной точки их мышления, - все они, орудия Высшего Промысла и отчасти невольные жертвы исторического развития, могут за свои великие подвиги слышать от нас слово правдивого уважения, непомраченно-го ни осуждением, ни упреком. Дай Бог деятелям на путях истины, более совершенной, той же силы, которую показали многие деятели одностороннего просвещения и мысли! Что бы ни было впереди и в воле Провидения, суд уже совершен над образованностью Запада, и совершен беспристрастно, ибо сам Запад произнес приговор свой в последних выводах философского мышления, уличившего себя в отвлеченной и односторонней рассудочности, и мы счастливы тем, что имеем точки опоры и отправления в другом просвещении и в другой области жизни и мысли. Таково убеждение автора статьи о западной и русской образованности. Поставив с одной стороны рассудочность и раздвоенность, с другой разумность и цельность как начала, составляющие различие между двумя областями мысли, он, как мне кажется, определил с совершенною ясностью ту новую точку зрения, с которой наука должна и будет рассматривать явления православного и западного мира. Соглашаясь безусловно с ним в этом отношении, я должен признаться, что не могу согласиться с выводами, которые заключаются во второй половине статьи. "Просветительное начало древней Руси было цельное и совершенное; почва народная, на которую пало семя, не содержало также никакой внутренней причины к раздвоенности. Развитие должно было по быстроте и совершенству превзойти развитие просвещения западного; отчего же не опередила древняя Русь Запада и не стала во главе умственного движения человечества?" Таковы данные и истекающий из них вопрос, которые поставлены И.В. Киреевским, хотя не совсем в таких словах. "Каждый народ, так же как каждый человек в Церкви Вселенской, принося на служение ей свою личную особенность, в самом развитии этой особенности встречает опасность для своего внутреннего равновесия. Особенность же древней Руси заключалась в самой полноте и чистоте того выражения, которое христианское учение получило в ней - во всем объеме ее общественного и частного быта; но чистота выражения так сливалась с выражаемым духом, что наружную форму стали уважать наравне с внутренним смыслом. Таким образом, обрядовая формальность (так же как на Западе юридическая или рациональная формальность), увеличиваясь мало-помалу с XVI века, произвела в некоторой части мыслящих людей другую односторонность, противоположную ей: стремление к формам чужим и чужому духу". Таков смысл ответа господина Киреевского. Но этот ответ кажется мне неудовлетворительным. "Христианское учение выражалось в чистоте и полноте, во всем объеме общественного и частного быта древнерусского". В какое же время? В эпоху ли кровавого спора Ольговичей и Мономаховичей на юге, Владимирского княжения с Новым Городом на Севере и безнравственных смут Галича, беспрестанно изменявшего самой Руси? В эпоху ли, когда московские князья, опираясь на действительное и законное стремление большей части земли Русской к спасительному единству, употребляли русское золото на подкуп татар и татарское железо на уничтожение своих русских соперников? В эпоху ли Василия Темного, ослепленного ближайшими родственниками и вступившего в свою отчину с помощью полчищ иноземных? Или при Иване III и его сыне-двуженце? Нет, велико это слово, и как ни дорога мне родная Русь в ее славе современной и прошедшей, сказать его о ней я не могу и не смею. Не было ни одного народа, ни одной земли, ни одного государства в мире, которому такую похвалу можно бы было приписать хотя приблизительно; и, конечно, она уже слишком непомерна для земли, князья которой не только беспрестанно губили ее своими междоусобиями, но еще без стыда и совести опустошали ее мечом, огнем и разбоем союзников, магометан и язычников. Но если бы даже можно допустить (чего, по моему мнению, нисколько допускать нельзя), что учение христианское в полноте и чистоте своей выражалось во всем объеме общественного и частного быта древней Руси, как же могло выражение быть принято за дух, выражаемый в обществе? Где же было сознание, неизбежно сопровождающее всякое явление духа? Где был дух цельный, принявший образ своей за самого себя? При раздвоенности духа и мысли такие явления понятны; при его цельности они вовсе невозможны. Очевидно, ответ господина Киреевского неудовлетворителен, да и при тех данных, которые он положил в основу вопроса, другого ответа быть не могло. Кажется, ошибка заключается в самых данных. Постараюсь ее уяснить, как сумею. Сначала представляется вопрос, который по необходимости должен предшествовать вопросу о России. Просветительное начало, которым, по милости Божией, вызвана была земля Русская из мрака и сна языческого невежества, пришло из империи Византийской; почему же не спасло оно ее от гибели и падения? Христианство распространилось на Востоке тем же путем апостольской проповеди, теми же подвигами мученичества, как и на Западе. Можно даже сказать, что борьба с язычеством в областях эллинских была еще ожесточеннее, чем в областях собственно римских: таково, по крайней мере, свидетельство церковной истории. Свирепее были казни, сильнее был отпор школ философских, но христианство восторжествовало. Вследствие ли особенного направления и полноты эллинской мысли, или вследствие равенства просвещения в разных областях Восточной империи, или вследствие иерархического равенства между патриархами, учение христианское не получило ни стремления к местному сосредоточению, ни местной односторонности. Ум человеческий был пробужден и напряжен во всем просторе эллинской или эллинизованной области. Какое было на Востоке богатство церковной словесности, какая глубина мысли, какая сила и роскошь красноречия, какое стремление к определенности понятий, соединенное с всесторонностью, исключающею преобладание сухой рассудочности, какое множество великих и святых деятелей и учителей, с которыми на Западе не равнялся никто (за исключением восточного уроженца Иринея), - про то свидетельствует сама западная наука нового времени в своих высших представителях, Боссюэте и Неандере. Правда, опасная деятельность разума человеческого не раз потрясала весь мир христианский; но без нее человек - не человек, и, управленная любовью к Божественной истине, она сама исцеляет раны, нанесенные ее временным злоупотреблением. Через восточные ереси она вызвана, но за то она же на восточных соборах, озаренная благодатью Божией, высказала в ясности и полноте то святое учение, которое дано было человеку как лучший дар Творца и как высший залог его совершенствования на земле. Нечестен и безумен всяк тот, кто бы ни был он родом или какого бы ни был исповедания (если только он христианин), кто вспомнит без благодарности эту заслугу византийского мира перед человечеством. И, за всем тем, страсть так слепа и так властна над самыми лучшими умами, скрытая вражда западной образованности к Востоку так сильна, что даже немцы, люди, готовые положить душу свою за всякую науку и за всякий лоскуток науки, часто говорят с пренебрежением о том великом подвиге человеческого мышления, который дал наукообразное изложение и определенность высочайшей и небесной истине. Та же бессонность, то же могущество ума поддержали Византию в продолжение тысячи лет, несмотря на слабость ее вещественных границ и на сравнительную невоинственность народа против всего напора готских племен, одним ударом сокрушивших империю Запада, против сильнейшего напора аваров, двигавших всем беспредельным морем племен славянских и действовавших заодно с усиливавшеюся на время Персией, и против всесокрушающего удара молодого исламизма, владевшего всем миром - от снежной границы Китая до берегов Атлантического моря и горных пределов Франции. Несколько раз потрясенная до основания, она снова утверждалась и отстаивалась; побежденная и почти покоренная, она покоряла и пересозидала своих победителей силою своих просветительных начал. Такова причина, почему это государство, по-видимому, слабое почти с самого начала своего отдельного существования, могло в продолжение тысячи лет выдерживать борьбу, едва ли не единственную в истории мира, и почему даже падение его было не бесславно, ибо оно пало перед таким напряжением воинственных стихий Азии, перед которым едва устояли соединенные ополчения всей Европы. Но Византии не суждено было осуществить понятие о христианском государстве; ей не суждено было уцелеть и указать своим примером новый и высший путь человечеству. Отчасти причиною ее постепенного ослабления и падения было то, что византиец не мог забыть, что он был некогда эллином по просвещению и римлянином по гражданству и что, следовательно, он соединял в себе две величайшие славы древнего мира: он не хотел, он, так сказать, не мог дать полного права равенства с собою тем новым народным стихиям, которые приливали к нему с Севера и готовы были своею свежею кровью укрепить состав одряхлевшего общества. Он пользовался славянами, он вполне зависел от союза с ними и в то же время не только не хотел признать их братьями, но постоянным коварством, утеснением и гордостью, более оскорбительною, чем самые утеснения, вселял в них вражду, которой еще не было, или питал вражду, готовую погаснуть и обратиться в искренний и душевный союз. Однако же должно заметить, что эта причина была второстепенною; была другая, несравненно важнейшая, которую должно рассмотреть, чтобы понять историю Восточной империи и ее влияние на старорусское образование. Восточная империя была областью эллинского просвещения личного и общественного римского права. Ее жители называли себя эллинами в отношении к языку и мысли, римлянами в отношении к государству. Словесность и наука говорили по-гречески; закон долго еще говорил по-латыни. Движение мысли не было сосредоточено в какой-нибудь местности. Наука афинская долго была самостоятельною. Александрия оспаривала первенство у Византии, не уступая ей ни в чем и часто пересиливая ее влияние. Антиохия и самобытная образованность Сирии и Палестины держали равновесие между этими двумя главными центрами и часто решали их духовные споры. Даже из-под рабства магометанского великий Дамаскин управлял убеждениями своих христианских братий в богословских творениях своих и радовал их душу своими боговдохновенными песнями, которыми и до нашего времени празднуется почти всякое светлое торжество Православия. Но в отношении к государству империя Восточная была гораздо более сосредоточена, чем империя Западная, и гражданской самостоятельности было гораздо менее в ее областях, чем в областях чисто римского мира. Правда, что законоведение было доведено до своего крайнего внешнего развития в Византии. Последний камень его был положен Юстинианом и многие перемены введены его преемниками. Иначе и быть не могло, ибо законоведение кроме своего жизненного приложения имеет еще смысл науки, а никакая наука не могла быть чужда эллинскому уму. Но, за всем тем, право и понятие о государстве оставались в тех упорных формах, которые были даны Римом. Прочна была работа Вечного города; не без полного ясновидения явился он пророку в истукане железном на глиняных ногах. Шатки и ненадежны были основы его величия, но логическое развитие его надстройки было сковано из неразрушимого железа. Его юридическая цепь охватила и сдавила жизнь Византии. Свободная и плодотворная во всякой другой области, мысль эллина в области права рабски следовала по путям, ей указанным ее учителями - законоведами Рима; и, несмотря на некоторые слабые попытки позднейшего законодательства, более исказившего, чем изменившего стройную цельность законов, дух закона оставался один и тот же, и христианство почти не проникало в каменный Капитолий юристов: там жил и властвовал до конца дух язычества. Мнение, довольно общее, приписывает весь характер Византии как государства перенесению центра его на Восток, в близкое соседство к Азии. Это мнение совершенно ложно. Конечно, влияние азиатских нравов отозвалось во многих подробностях, но общий очерк был вполне римским, и никакое восточное воображение не могло бы прибавить что-нибудь к идее, которой основами были божественность и обоготворение (Divinitas и Apotheosis). Точно так же неразумно обвинение, постоянно повторяемое со времени Гиббона, в том, что владыки Царь-града, вмешиваясь в беспрестанные споры богословские, старались разрешить их и утвердить общее исповедание по своему усмотрению. Они иначе поступить не могли. Правда, великий Константин подал прекрасный пример, предоставив самой Церкви разрешение догматического вопроса; но этот пример, которому не последовал ни один из его преемников, доказывает только, как глубоко дух христианства проник в душу Константина и как чужд был этот дух учреждениям самой империи. Менее просвещенные преемники Константина следовали, и не могли не следовать, тому правилу, которое заключалось в понятии римлянина: тот только бог, кому Рим позволяет, и тот несомненно бог, кого Рим признает. Из него не могли выйти ни спаситель империи Ираклий, ни воинственные восстановители ее славы исаврийцы. Осуждая их личные заблуждения, должно признать, что действия их были вполне согласны с общим характером государственного законодательства. Точно так же все уголовное право, с его страшными казнями, с его свирепыми пытками, с его безнравственными судами и разрядами преступлений, было наследством того Рима, который себя определил еще прежде отделения Восточной империи. Точно то же должно сказать и обо всех общественных учреждениях, и о всех их мертвящих формах; точно то же обо всей общественной жизни с ее играми, с ее торжествами (кроме церковных), с ее триумфами, с ее гордостью, с ее самоупоением и со всею этою позолоченною ветошью языческого мира, которая охватывала все общественные нравы и была узаконена государственным нравом. Христианство не могло разорвать этой сплошной сети злых и противохристианских начал. Оно удалилось в душу человека; оно старалось улучшить его частную жизнь, оставляя в стороне его жизнь общественную и произнося только приговор против явных следов язычества, ибо самые великие деятели христианского учения, воспитанные в гражданском понятии Рима, не могли еще вполне уразуметь ни всей лжи римского общественного права, ни бесконечно трудной задачи общественного построения на христианских началах. Их благодетельная сила разбивалась о правильную и слитную кладку римского здания. Единственным убежищем для них осталась тишина созерцательной жизни. Лучшие, могущественнейшие души удалялись от общества, которого не смели осуждать и не могли сносить. Всякое светлое начало старалось спасти себя в уединении. Темнее становились города, просиявали пустыни, и добродетели личные возносились к Богу, как очистительный фимиам, между тем как зловоние общественной неправды, разврата и крови заражало государство и сквернило всю землю византийскую. Ей не было суждено представить истории и миру образец христианского общества, но ей было дано великое дело: уяснить вполне христианское учение, и она совершила этот подвиг не для себя только, но для нас, для всего человечества, для всех будущих веков. Сама империя падала все ниже и ниже, истощая свои нравственные силы в разладе общественных учреждений с нравственным законом, признаваемым всеми, но в душе лучших ее деятелей и мыслителей, в учении школ духовных и особенно в святилищах пустынь и монастырей хранилась до конца чистота и цельность просветительного начала. В них спасалась наша будущая Русь. И вот, по воле Божией, призвана она была к жизни христианской сперва едва заметною проповедью, обратившею множество отдельных лиц; потом примером "мудрейшей из жен" Ольги и окончательно решительным переходом великого Владимира от языческого неразумия к разуму христианства. Свежая земля, не закованная в формы уже определявшегося общества политического, не испорченная завоеванием, быть может, по основам своей народной жизни и по сравнительной мягкости нравов, свойственной славянам северным (как видно из свидетельств о славянском Поморье), готовая к принятию высшего духовного начала, едва озарилась лучом истинного учения, как уже стала бесконечно выше Византии. Она поняла, как свят и обязателен закон правды, как неразлучно милосердие с понятием о христианском обществе, как дорога кровь человека перед Богом и как она должна быть дорога перед судом человеческим. И не над одною Византиею возвысилась она, но над всеми странами Европы, ибо свирепость жизни и свирепость законов более или менее принадлежали всем: и Франции бездушных Меровеев, и опустошителям Италии лангобардам, и первым изобретателям инквизиции (мало в чем уступавшей инквизиции позднейших веков) вестготам испанским, и даже лучшему изо всех племен германских - англосаксам. С христианством началось развитие русской жизни. Уже первый из наших летописцев сознавал, что "мы все одна семья, потому что крестились в одного Христа", но это развитие было затруднено и изменено многими историческими обстоятельствами. Немного требовательное просветительное начало одностороннее и раздвоенное в самом себе: оно развивается легко даже и при сильных препонах, и тем легче, чем определеннее его односторонность. Преобладающая сторона его увлекает своею логикою все силы душевные человека или общества в известное направление до тех пор, пока оно само не дойдет до крайнего своего предела, при котором обличаются его неполнота и неразумие: тогда наступает минута падения, всегда быстро следующая за минутою полного, по-видимому, торжества. Не таковы Свойства начала цельного и всестороннего: самая его полнота и стройность требуют от общества или человека соответствующей стройности и полноты. Условное свободнее развивается в истории, чем живое и органическое; рассудок в человеке зреет гораздо легче, чем разум. Просветительное начало, сохраненное для нас византийскими мыслителями, требовало для быстрого и полного своего развития таких условий цельности и стройности в жизни общественной, которых еще нигде не встречалось; достигнуть же их можно бы было только при такой независимости от влияний внешних, которые невозможны на земле ни одному народу, всегда стесняемому и совращаемому с пути силою и напором других народов. Россия не имела этой цельности с самого начала, а к достижению ее встретила и должна была встретить препятствия неодолимые. Она - не остров среди хранительной защиты моря, но была земля, со всех сторон открытая и беззащитная по слабости своих естественных границ и со всех сторон искони окруженная народами, не знающими мира в себе и потому всегда готовыми посягать на мир других. Северные земли славянские и колонии славянские в землях финских (ибо так, кажется, здравый рассудок должен понимать слова: меря и весь в Несторовом тексте) призвали вождя иноземного княжить у них, устраивать порядок внутренний в отношениях племен друг к другу и ограждать тишину внешнюю от нападения недружелюбных соседей. Так общею волею составился союз под княжеским правлением Рюрикова дома. Южные и средние земли были заключены в тот же союз, но почти все неволею. Очевидно, отношения всей земли с самого начала не были одинаковы ни к общему союзу, ни к общему правлению. Князья пришли из области скандинавской (какой бы сами крови они ни были) с дружиною чуждою и немалочисленною (ибо мы видим, что одно отделение этой дружины смело нападает на империю Византийскую). Как бы ни была эта дружина близка по своему происхождению и обычаям к славянам, как бы ни пополнялась она впоследствии местными стихиями, она была по своему коренному значению и положению в обществе чужда земле и основана на иных началах, чем туземные общины, к которым она не принадлежала, хотя и охраняла их мир внутренний и внешний. Многие свидетельства доказывают, что эта дружина князей была всегда многочисленна и часто составлена из разнородных стихий; что она, вместе с князем своим, кочевала из области в область, когда порядок преемства княжеских престолов переводил потомков Рюрика с место на место, или кочевала самовольно от князя к князю, считая этот переход делом законным и неотъемлемым правом до последней эпохи московского княжения. Пусть будет доказано (несомненное, по моему мнению) существование дружины земской, многочисленной и составленной из оседлых туземцев; пусть будет доказано (а это сомнительно), что состав ее, вполне народный, не заключал никаких стихий иноземных ни по крови, ни по внутреннему устройству: во всяком случае, не эта местная дружина, но общерусская, княжеская дружина получила историческое развитие. Иначе и быть не могло, вследствие внутренней логики самих учреждений, но исторические события ускорили ход развития неизбежного, отдав большую часть России или владыкам иноземным, или дикарям, обратившим ее в пустыню, и заставив, таким образом, всех дружинников княжеских и, вероятно, значительную часть земских переселиться в уцелевшие центры и стать крепкою ратью около стяга князей, сохранивших свои области и независимость. Эта кочевая общерусская дружина много содействовала скреплению всей Руси в одно могучее целое, потому что была вообще чужда областному эгоизму, много билась и страдала за землю Русскую, много помогала спасительному возвышению князей Московских (хотя впоследствии и подверглась страшным гонениям их грозного потомка Иоанна), но едва ли при ней была возможность той стройности и целостности, которой требовало для своего развития начало разумного и цельного просвещения, ибо в ней были уже допущены раздвоение и внутренний разлад общественной жизни, и вредные их влияния были только сдержаны крепостью еще свежей земской жизни и кроткою силою общего христианского чувства. Но зло не могло оставаться без последствий. Дружина не принадлежала области и вольно служила князю. Таким образом, в ней существовала с самого начала крайность личной отделенности, которая должна была воздействовать на весь ход общественного развития. Чуждая местной общине, в некоторых отношениях более независимая от нее, чем сам князь, она не имела нигде корня и, по необходимости, стремилась сомкнуться в самой себе, в порядок самостоятельный и отдельный от всего общества. Таков закон всех отдельных личностей, не связанных с внутренними силами какой-нибудь народной жизни. Этому закону на Западе при ослаблении центральной власти следовала дружина аллодиальная и создала из себя новую, в себе замкнутую систему феодальности. Дружина в старой Руси окончательно образовалась в странную и нигде не виданную систему местничества, которой основами служили, с одной стороны, служебный разряд, с другой родовая лестница, и обе основы были одинаково чужды общей земской жизни. Земщина не местничалась*. (* Никаких следов местничества не видать в боярстве новгородском; да, кажется, его и быть не могло, несмотря на происхождение едва ли не иноземное самих бояр (ибо к ним, по всей вероятности, относится выражение: "Те мужи новгородские, прежде бывшие варяги, ныне славяне").) Призрак мнимого родового быта в старой Руси исчезает перед критикою памятников, писанных и живых. Его нельзя допустить по одним догадкам, основанным на одном дурно понятом слове "род", тогда как законы никогда не упоминают о родовом быте и прямо отрицают его начала, допуская равенство родственников по женскому колену с родственниками по колену мужскому не только в делах гражданских, но и в делах мести. Для филолога же вопрос решается простым наблюдением бедности слов, означающих степени родства бокового, и богатства слов, относящихся к родству по бракам: "шурин, деверь, свояк" и прочее. Во всяком случае, славянское понятие о роде, допускающем избрание, не имеет ничего общего с местничеством. Правда, что сами общины, то есть города и части городов, считались старшинством друг с другом, но в этих притязаниях является только память о некогда бывшей политической зависимости или об исторической древности и все-таки нет ничего общего с местничеством**. (** Подобные явления встречаются и на Западе. Когда благородный освободитель Шотландии Воллас после нескольких побед был изменою передан во власть англичан, немилосердный Эдуард I велел его четвертовать и члены его разослать по большим городам. Голова, разумеется, осталась в Лондоне, а город Кантоберри, которому досталась левая рука, жаловался на то, что Йорку досталась правая, между тем как Кантоберри должен бы был ее получить по старшинству города и епископства. Несмотря на этот отвратительный и смешной пример местной гордости и несмотря на частые (?) споры о старшинстве цехов и городовых частей во фландрских городах, кажется, никто еще не отыскивает местничества на Западе.) Грозный Иоанн IV сокрушил последние притязания дружины на независимость, а кочевание дружины кончилось ее водворением, когда она получила выгодную оседлость, связанную с другою оседлостью, предписанною земской стихией. Необходимое и в то же время странное явление этой дружины в русской истории не вполне исследовано наукою, но нельзя не заметить его соответствия с другим явлением, несколько подобным ему. Славянское племя, вообще самое мирное изо всех племен Европы, одно только и произвело быт казачий, быт исключительно воинственный и которому нигде нет вполне соответствующего. Русский быт, исстари по преимуществу общинный, произвел дружину, в которой личная ответственность была доведена до крайности и узаконена и которая, не имея с землею никаких общих начал, скрепила себя наконец искусственным сочленением местничества, уничтожая окончательно личность и обращая ее в нумер. Такое раздвоение с землею не могло оставаться без страшного влияния на общую жизнь; такая полная китайская формальность на земле, крепкой только живыми своими началами, не могла не производить самых гибельных последствий. Система, открывавшая путь всякому заезжему иноземцу (и множество из них воспользовалось этим правом заезда) и преграждавшая путь всякому сыну родной земли, должна была мертвить общую жизнь и вносить в нее беспрестанно или начала чуждые, или зародыши костенения и смерти. Русская история представляет слишком много свидетельств этой истине; русская сила, предводимая не высокими доблестями воинскими, а высокими местническими нумерами, слишком часто гибла в борьбе со слабейшими из своих врагов, чтобы можно было отрицать вредное влияние местнической формальности или отделения самостоятельной и личной дружины от естественного строя русского народного быта. Вредная в полном развитии своей самобытности, вредная даже в своем падении, она, бесспорно, во многом задержала и остановила успех той образованности, к которой наша старая Русь была призвана. В ее присутствии то высокое просветительное начало цельности, жизни и общения, которое сохранили для нас святые деятели и мыслители Православного Востока, не могло приносить полных и скорых плодов. Но сама дружина княжеского рода была необходимостью. Племена поступили в союз, управляемый домом Рюрика, отчасти по воле, отчасти по принуждению, и каждое из них сохраняло свое стремление к отдельности от всех остальных: многие питали давнюю вражду друг к другу; презрительный отзыв Нестора о древлянах, вятичах и радимичах, выражающий чувства, общие всем полянам, свидетельствует также, по всей вероятности, о чувстве взаимном. Разум требовал союза и цельности, местная страсть требовала свободы своему произволу. Князья, по единству рода своего, составляли связь между областями, дружина поддерживала ее, духовенство сознавало святость ее закона: этому служит доказательством тот же святой летописец, Илларион, первый из русских епископов, и все голоса того времени, дозвучавшие до нас из своей монастырской тишины. И действительно, этот закон свят для человека, просвещенного христианством. Великое слово "на земле мир" есть высшее благословение, ниспосланное Небом новому человечеству. Широкий мир, великое братство: таково призвание для всех; оно находило своих представителей в князьях, в их дружине и в духовенстве. Все они стремились к единству, но это единство имело еще характер отвлеченный. Стремление частных общин к отдельности было в то же время стремлением к единству, более узкому по своему объему, но зато и более живому по своему естественному происхождению и по своей связи с прошедшим. Разумеется, и в отдельных племенах, в особенности после принятия христианства, было некоторое стремление к единению всей земли и были люди, глубоко ему сочувствовавшие; и в дружине были деятели, которых сердце понимало потребность местной самостоятельности и теплоту живой связи, существующей в недрах мелкой общины, но логический закон явлений не мог быть изменен. Раздвоение продолжало существовать между стремлением к единству и стремлением к обособлению, и представители этих двух стремлений были общерусская дружина с духовенством и областная земщина. Таким образом, существовало другое начало раздвоения и борьбы, которое проникало насквозь все историческое развитие Русской земли и мешало цельности, стройности и полноте ее образования. Продолжение статьи — ниже в комментариях | |
Просмотров: 577 | Комментарии: 18 | |